Январь 23, 2018

Как мы "двигали" заповедную науку в 70-х.

 В 1970 году, заканчивая учёбу в Иркутском сельхозинституте, я приехал на зоологическую практику в Алтайский заповедник. Заповедник находился на стадии становления после череды открытий-закрытий. Штат был не укомплектован. Такие же как я молодые ребята, так же недавно приехавшие, образовали ядро научного отдела, руководил которым Эдуард Андреевич Ирисов. Мне показали его кабинет. За столом сидел плотный лысоватый человек и смотрел на меня пытливым взглядом, дескать, что это за фрукт явился. А я, орёл-охотовед, объяснял ему, что приехал на практику, что проведу тут учёты животных и что вообще заповеднику со мной очень повезло. Он не возражал. Практика продолжалась около трёх месяцев. За это время мы все перезнакомились, ближе узнали друг друга. Но всему бывает конец. Учёты я провёл, и практика заканчивалась. В последнюю ночь перед отъездом я не спал совсем, ворочался на своей скрипучей раскладушке в общаге и думал. Это была ночь принятия серьёзного решения, и я помню её до сих пор. Ещё в школе я зачитывался книжками про животных, про природу и говорил своим одноклассникам, что, наверно, буду работать в зоопарке. Потом в старших классах узнал слово заповедник, а после школы поступил учиться на охотоведа в Иркутский сельхозинститут. По окончании мне светила должность в каком-нибудь коопзверопромхозе, что меня абсолютно не устраивало. Факультет охотоведения давал много полезных навыков своим студентам, в том числе и житейских, но сама охота и работа в охотничьем хозяйстве меня никогда не привлекали. А тут на четвёртом курсе подвернулась эта практика в Алтайском заповеднике, которая всё и решила. Утром я отправился к Эдуарду Андреевичу и попросил взять меня на работу после окончания учёбы. И опять он не возражал. Через год, защитив диплом и пройдя муторные двухмесячные армейские сборы, я приехал на Алтай навовсе. В октябре с последним рейсом ходившего тогда по Телецкому озеру туристского теплохода "Пионер Алтая" я прибыл в Яйлю с рюкзаком и гитарой. На берегу встречали Ирисов, Стахеев, Баскаков и ещё, кажется Оля Шематонова. Встречали, разумеется не меня, а последний теплоход, но на нём был я. В посёлке появились новые люди. Пока я доучивался, штат научного отдела уже укомплектовали. Меня взяли рабочим по науке: красить стены в конторе, сколачивать скворечники и т.п. – и я был рад. Чем займусь в заповеднике, я толком тогда не представлял, важным был уже сам факт, что меня приняли. Жить первое время пришлось на чердаке летней гостиницы заповедника вместе с лаборантом Лёхой Вишерским. Там на мансарде стояло четыре кровати и стол. В ноябре стало довольно зябко, и нам с Лёхой приходилось укрываться матрасами с лишних коек. Случалось, что в открывшуюся ночью от ветра дверь до половины комнаты наметало снегу. Потом женатику Вишерскому дали квартиру, а мне место в общежитии. Но это было потом, а прежде нас послали в январе на противоположную сторону озера обслуживать северный склон метеопрофиля, где мы прожили месяц в охотничьей избушке. Это тоже было потом, а пока в заповеднике продолжались организационные работы.

Научный отдел вместе с начальником занимался ремонтом конторы, утрясались дела с жильём. Со временем Ирисов начал "подтягивать гайки" и напоминать, что ремонт ремонтом, а за науку тоже пора браться. А как за неё браться мы, вчерашние студенты, толком не представляли. Разве что Валера Стахеев немного соображал. Он уже в студенчестве интересовался птицами и проходил практику под руководством Ирисова, а потом они вместе приехали в заповедник. Остальные, как мне казалось, были вроде меня, хотя каждому из них уже было известно, чем они будут здесь заниматься. Юра Марин взялся за мелких млекопитающих – мышей, полёвок и иже с ними. Крупные млекопитающие были поручены Саше Бешкареву; на птиц имелась целая команда: Валера Стахеев, Володя Баскаков, Надя Круглова и сам Ирисов; рыбы и водные беспозвоночные оказались в ведении Саши Овчинникова. Ольгу Шематонову назначили географом, Лиду Марину ботаником. Самые проворные вчерашние студенты стали сразу старшими и младшими научными сотрудниками; кто чуть припозднился – лаборантами, ну а я, как самый последний – временным рабочим. Какой наукой буду заниматься я не представлял, и Эдуард Андреевич предложил мне взяться за изучение земноводных и пресмыкающихся, оказавшихся на то время без присмотра. Я согласился и никогда потом об этом не жалел. Как выяснилось позже, это было "не паханое поле". Не престижные жабы, лягушки, ящерицы и змеи, или одним словом – гады, мало кого интересовали, и за всё время моей работы в заповеднике у меня не было конкурентов не только здесь, но и вообще в Горном Алтае. По этой же причине не было разногласий и с начальником, который был занят прежде всего своими птицами, потом своими орнитологами и уже в третью очередь остальными подчинёнными. Все в научном отделе от рабочего до старшего научного сотрудника имели "верхнее", как тогда говорили, образование, и требования ко всем в научном плане Ирисов предъявлял одинаковые невзирая на должность. Первым делом он велел всем предоставить программы работ. Потом постепенно приступили к самим работам, начали создавать стационары для постоянных наблюдений. Начало этому было положено ещё в 1970 году, когда я был на практике. Помню, как всем отделом затаскивали метеобудки вместе с их кривыми стальными "ногами" и кучей приборов по заросшим лесом крутякам на высоту полтора километра. С одной стороны это было довольно трудно физически, а с другой достаточно весело в компании вчерашних студентов с богатым чувством юмора. Роптать никто не пытался. Во-первых, потому что почти все приехали сюда добровольно; во-вторых, все были "желторотыми" по сравнению со старшим по возрасту и уже тогда известным орнитологом Ирисовым, имевшим авторитет и кучу публикаций; и в третьих, Эдуард Андреевич мог быть достаточно жёстким в вопросах, касающихся работы. Особенно это чувствовали сотрудники и лаборанты-орнитологи, которых было четыре человека, и планы которых Ирисов корректировал сам. Давление со стороны начальника заметно угнетало их и вызывало некоторое недовольство, которое не поднималось выше уровня междусобойных разговоров, но, как мне кажется, повлияло на более поздние отношения. На остальных Ирисов сильно не наезжал, и они работали по программам, которые составляли сами. В то же время общие для всех требования должны были выполняться. Когда в отделе завелась пишущая машинка, все отчёты и планы работ было велено представлять в напечатанном виде. Поводом к тому могли служить наши почерка. Например, у Юры Марина почерк напоминал кардиограмму умирающего – на почти прямой горизонтальной линии едва отслеживались всплески букв "б", "в", "р". Строчки Саши Овчинникова были похожи на покосившийся деревенский плетень. Моя писанина – тоже не подарок, хотя самому мне всё кажется понятным. Хороший почерк был у Володи Баскакова, у Ольги Шематоновой, у Лиды Мариной. Однако исключений не было ни для кого: "Всё в напечатанном виде!". Первое время подолгу сидели за машинкой, водили пальцами над клавиатурой в поисках нужной буквы. Потом ничего, стало получаться. Позже ребята-герпетологи в Ленинграде после моей защиты, когда я для ускорения оформления всех документов сам взялся их печатать, удивлялись: "Где это ты так наловчился?". И я в очередной раз с благодарностью вспомнил зануду Ирисова и его голос: "Всё в напечатанном виде!". Но вернёмся к нашим баранам, то бишь – гадам. Изучив зоологическую литературу, я понял, что герпетофауна Алтайского заповедника это большое белое пятно, и именно мне доверено залатать эту прореху в советской науке. Вся имеющаяся информация заключалась в неполном, как выяснилось позднее, перечне видов, определённых в начале века известным тогдашним учёным А.М. Никольским по коллекциям П.Г. Игнатова, который в 1901 г. прошёл с экспедицией вдоль Телецкого озера и по долине реки Чулышман. Позднее эти данные были обобщена в обзоре А.М. Колосова, опубликованном в первом выпуске Трудов Алтайского заповедника в 1938 году. На карте, приведённой этим автором видно, что в 1876 году территорию, занимаемую сейчас Алтайским заповедником неплохо "прочесали" Финш и Брэм (рис.23), но каких-либо сведений о гадах они нам не оставили. Согласитесь, что от этих цифр веет древностью. Кое-какие сведения я раскопал в рукописных отчётах сотрудников заповедника П.Б. Юргенсона и Г.Д. Дулькейта, работавших здесь в тридцатые годы. К сожалению, все эти бесценные рукописи вместе с другими уникальными документами архива сгорели в пожаре вместе с конторой заповедника в 1999 году. Кстати, с Георгием Джеймсовичем Дулькейтом нам с ребятами посчастливилось встретиться, когда он приезжал со своей женой в Яйлю в 1973 году. А недавно пришло известие, что умер его сын Тигрий Георгиевич, который осенью 2002 года приезжал на 70-летний юбилей Алтайского заповедника. Итак, моей первоочередной задачей было проведение инвентаризации – выявление видового состава герпетофауны, изучение распространения и биотопического размещения отдельных видов амфибий и рептилий на заповедной территории. У других повестка дня была той же – всех интересовало, что мы имеем на сегодня, а потому, не откладывая дела в долгий ящик, мы уже в 1972 году почти всем научным отделом отправились в свою первую экспедицию по заповеднику. Начать решили с самого дальнего угла – противоположного конца заповедника. Понятно, что решали не мы, а начальник, хотя, может, это где-то и обсуждалось, но меня-то точно никто не спрашивал. От посёлка Яйлю, где тогда располагалась администрация заповедника, противоположный конец его территории находится в 250 км к юго-востоку, и добирались мы туда кружным путём: на катере по Телецкому озеру до села Иогач; дальше на двух машинах через Турочак, Бийск по Чуйскому тракту до Акташа, потом до села Саратан. За Саратаном экспедицию встретили лесники заповедника с лошадьми, на которых мы и перегрузили с машины все наши причиндалы. Сами отправились пешком. Через перевал Каратёш вьючный караван с лошадьми в поводу дошёл до села Язула, а затем и до кордона Язула. Дальнейший маршрут пролегал по реке Каракем через верховья рек Калбакая и Богояш мимо озёр Макату к озеру Джулукуль, а затем вниз по Чулышману до Телецкого озера. В то лето мы облазили южную часть заповедника и прошли весь Чулышман от истока до устья. От устья Чулышмана до Яйлю добирались всё на том же "Пионере Алтая". Лазить по заповеднику нам понравилось, и мы стали совершать подобные выходы и в последующие годы. Правда ходить стали не всем табором, а разбивались на группы – кому какой район интереснее обследовать на данном этапе, а позднее вообще стали планировать индивидуальные маршруты. Экспедиция 1973 г. прошла по маршруту: кордон Чири – гора Колюшта – озеро Сундрук – река Сурьяза – правобережье реки Чульча – озеро Итыкуль – река Кумый – озёра Узункуль, Яхансору, Ямангол – река Шавла – кордон Чодро – озеро Кулуколь – стоянка Тужар – урочище Катуярык – село Балыкча – урочище Кырсай. Маршрут 1974 г. пролегал от устья реки Кыга через гору Кербе к перевалу Кысбажи и верховьям реки Эринат мимо озёр Эльденгем и Сайгоныш; далее по хребту Ель-бек-Тулар-Кыр (Как звучит!) к озеру Киячек (Сарыгол) и верховьям реки Энэ (Кюнтюш-туксу), берущей начало на хребте Куркуре; затем обратно к Чульче, по её правому берегу до озера Итыкуль, через перевал Кызыл-Болхош и верховья Малого Абакана к источнику Абаканский Ключ, по реке Бедуй к перевалу Минор и по хребту Торот в посёлок Яйлю. Что касалось моей работы, то первоначальная цель – инвентаризация фауны была в основном достигнута. В герпетологическом плане экспедиции 1972-1974 гг. дали общее представление о распределении амфибий и рептилий по территории Алтайского заповедника. Это была первая упорядоченная информация о земноводных и пресмыкающихся для данного региона. За три года экспедиций рекогносцировочными маршрутами общей протяжённостью около 1500 км была охвачена значительная часть территории заповедника; собрана герпетологическая коллекция, пополнен список видов земноводных и пресмыкающихся (в долине Чулышмана найдены степная гадюка и узорчатый полоз); на высоте 2140 м над уровнем моря обнаружены высокогорные популяции остромордой лягушки, которая нигде больше на всём протяжении своего ареала от Западной Европы до Забайкалья не поднимается в горы выше 800 м. В то же время были намечены места, интересные и пригодные для сезонных и многолетних наблюдений за конкретными видами. Не надо забывать, что всё это время я оставался, как тогда говорили, "тыбиком" – ты бы пошёл туда, ты бы сделал это. Хоть меня и перевели в декабре 1971 года в лаборанты, но основной моей обязанностью оставалась помощь в работе научным сотрудникам. Какое-то время я был прикреплён к сотруднику-географу и два раза в неделю обслуживал северный и южный вертикальные профили – лазил по тем самым крутякам, куда мы затащили метеобудки, менял там ленты в приборах-самописцах, делал снегосъёмку. Потом ловил мышей и копал ловчие канавки для с.н.с. Юры Марина, называя себя мысленно подмаренником (есть такая травка). А когда приходилось возить сотрудников на моторной лодке по Телецкому озеру, называл себя куликом-перевозчиком (есть такая птичка). Скворечники для птичек мне тоже довелось делать, но всё это было не в тягость, а кое-что (рытьё канавок, навыки работы с метеоприборами) пригодилось потом и в своей работе, на которую тоже хватало времени. К 1975 году почти все в отделе уже что-то наработали и готовы были рискнуть и обнародовать свои достижения. Нас всех опубликовали в правдишной толстой книжке с длинным названием: "Охрана, рациональное использование и воспроизводство природных ресурсов Алтайского края". В содержании между такими тузами как В.Н.Скалон, Б.С.Юдин, Г.Г.Собанский чётко читались фамилии Яковлев, Стахеев, Баскаков, Шилов, Овчинников. Ощущение было уникальное. Не знаю, как другие, а я "пошёл вразнос"; хотелось печататься, печататься и печататься… Похоже, что остальные чувствовали нечто подобное и стали посылать свои статьи куда только можно. В свою очередь это требовало новых данных, то есть активной работы. Появился дополнительный стимул "двигать науку". А сзади напирал Ирисов: "Кроме научных, каждый сотрудник должен опубликовать в год не менее двух научно-популярных статей об Алтайском заповеднике". И посыпались в "Звезду Алтая" и в "Алтайскую правду" сначала довольно корявые, а потом вполне приличные статьи и заметки о жизни заповедника, за которые, как оказалось, ещё и гонорар присылали. Деньги, правда, были небольшие – 3-8 рублей, но зато каково слово – ГОНОРАР. Эдуард Андреевич полушутя, полусерьёзно приговаривал: "Пишите, ребята, копите деньги. Один мой знакомы на гонорары мотоцикл купил". С чувством юмора у него было всё в порядке. Беззлобные подтрунивания с его стороны, так же как и в его адрес, считались нормальными в отделе. Как-то раз 1 апреля наш гидробиолог Саша Овчинников подбил меня украсть у Ирисова барокамеру. Эдуард Андреевич интересовался в то время вопросами адаптации птиц к условиям высокогорий и работал с барокамерой. Она была самодельной и представляла собой большой толстостенный стальной ящик, взятый напрокат у начальника Телецкой озёрной станции В.В.Селегея. Местные умельцы приварили к ящику трубку для откачки воздуха, дыру в центре одной из стенок заделали толстым плексом, сквозь который можно было наблюдать, что делается внутри. Во время работы в камеру запускались птицы и электронасосом постепенно откачивался воздух для имитации подъёма на определённую высоту, которую показывал установленный внутри высотомер, снятый со старого "кукурузника"*. Вот эту тяжеленную "бандуру" 1 апреля мы с Овчинниковым не поленились утащить по узким лестницам старого здания конторы из лаборатории на чердак. Самым смешным было то, что Ирисов не заметил пропажи агрегата, когда вошёл в лабораторию, и Саше Овчинникову пришлось приложить немало усилий, чтобы привлечь внимание начальника к этому факту. А потом нас уговорили сделать всё как было. Текст был примерно такой: "Ребята, ну как же так? Мне сегодня вечером надо будет работать. Давайте как-то решим этот вопрос". Короче, покарячили мы с Саней эту железяку обратно, и, поскольку первоапрельский энтузиазм ужё прошёл, нам она показалась ещё тяжелее. У меня есть экспедиционная фотография, которую можно было бы назвать "Толстый и тонкий". На берегу озера Эдуард Андреевич позировал мне на пару со своим бывшим учеником и замечательным фотографом Колей Пономарёвым. Оба в трусах. Коля, тощий как швабра, втянул живот и щёки, а Ирисов, наоборот, выкатил живот и надул всё, что можно. Вид забавный. Вообще в экспедициях чувствовалось, что начальник наш в своей стихии. Он быстро находил выход из неординарных ситуаций, которые иногда случались. Помню, как-то на озере Джулукуль у меня на руке вздулся здоровенный фурункул. Я не знал, что с ним делать – то ли выдавить, то ли подождать, пока сам лопнет. К тому же было больно, и это мешало работать. Ирисов быстро наложил мне спиртовой компресс, перевязал, как профессиональная медсестра, и через два дня всё рассосалось. Он не упускал случая похвастаться тем, что у него руки хирурга, и легко просовывал ладонь в горлышко трёхлитровой банки, чего никто из наших мужиков повторить не мог. Что касается Саши Овчинникова, то первое апреля всегда было для него праздником. Он никогда не упускал случая учудить что-нибудь в этот день. Помню, как-то накануне одного из дней смеха он написал и развесил по деревне объявления о том, что 1 апреля в Яйлю привезут живых индеек на продажу. На всех птиц не хватит, поэтому те, кому это особенно надо, должны пойти пешком на перевал и встретить машину с грузом там. Дороги тогда не было, и в Яйлю машины не спускались, а ближайшая лесовозная ветка заканчивалась по другую сторону перевала. Не знаю, пошёл ли кто на перевал, но записываться в очередь и консультироваться к Овчинникову несколько человек подходило. В 1976-1979 годах у меня появилась возможность проведения сезонных стационарных герпетологических работ в отдалённых от центральной усадьбы районах заповедника. К тому времени пожарные кукурузники были заменены на вертолёты МИ-2, в которых было аж целых шесть пассажирских мест, не то что в допотопных двухместных МИ-1, возивших в Яйлю почту в первые годы моей жизни здесь. Грех было этим не воспользоваться, и администрация заповедника заключила договор с Горно-Алтайским авиапредприятием и пожарниками, чтобы те при случае доставляли наших сотрудников в нужные места при облётах заповедной территории. Иногда специально заказывались грузовые вертолёты для доставки продуктов и стройматериалов на отдалённые кордоны. Сначала это были МИ-4 с бензиновым двигателем (Рис.30-32), а потом турбовинтовые керосинки МИ-8 – аппараты на все случаи жизни, которые исправно трудились в заповеднике до самой перестройки. В мае-июле 1976 и в мае 1977 г. я провёл наблюдения за размножением остромордой лягушки в урочище Таштумес в окрестностях кордона Язула на высоте 1660 м над уровнем моря (рис.33-35), а в мае-августе 1977 г. – у озера Тетыколь и в его окрестностях на высотах 1860-2140 м над ур.м (рис.36-38). Май-июнь 1979 года я провёл на кордоне Чодро, где наблюдал за ящерицами и змеями в этой части долины Чулышмана. В эти же годы в Язулинском, Чодринском и Яйлинском лесничествах были заложены постоянные маршруты для учёта прыткой и живородящей ящериц. В периоды сезонных стационарных работ с этой же целью закладывались временные маршруты. Такие наблюдения включали в себя и учёт животных на разовых маршрутах. В ходе работ пополнялась герпетологическая коллекция. В качестве стационаров для многолетних наблюдений за размножением амфибий в Прителецком районе были выбраны водоём № 1 в окрестностях посёлка Яйлю, водоём № 4 у залива Телецкого озера Карман и участок Камгинского залива. Здесь же в Яйлю с 1982 г. стали проводиться постоянные наблюдения за поведением обыкновенной гадюки в весенний период в месте зимовки змей у Глазного ключа в западной части посёлка. Хочется отдельно рассказать о тогдашних методах исследований. В целом все работы по изучению герпетофауны заповедника условно можно разделить на полевые и камеральные. К полевым следует отнести рекогносцировочные экспедиции и сезонные наблюдения, фенологические экскурсии, наблюдения на водоёмах и стационарах, учёты, пополнение коллекции; к камеральным – работу с коллекционными материалами, ведение научной документации, обработку данных полевых работ и информации из дневников инспекторов отдела охраны (раньше их называли просто лесниками), подготовку соответствующего раздела для ежегодно выпускаемой книги Летописи природы, обобщение многолетних данных и написание научных и научно-популярных статей. В последние годы к этому добавилось ещё составление электронной базы данных. Методика сбора, обработки, хранения и предоставления данных формировалась и совершенствовалась в процессе работы. С самого начала приходилось преодолевать определённые трудности, начиная с того, что в 1970-е годы в связи с отсутствием топографических карт местности при планировании полевых работ районы обследования и маршруты экспедиций обозначались лишь в общих чертах. Карты необходимого масштаба были строжайше засекречены, поэтому не оставалось ничего другого как пользоваться самодельными схемами, вычерченными на кальке зачастую не известно с какого источника и искажёнными до неузнаваемости многократным копированием методом того же перечер-чивания вручную. Кроме того, что подобные схемы нередко заводили в тупик в прямом смысле слова, они вносили ещё и дополнительную терминологическую путаницу. Одни и те же участки местности (урочища, реки, горы и т.п.) обозначались на этих схемах под разными названиями, к которым в ходе полевых работ добавлялись новые, указываемые проводниками экспедиций и местными жителями. В то же время несколько речек или озёр в разных частях заповедной территории и за её пределами могли иметь одно и то же название типа «Карасу», «Узункуль», «Сайгоныш» и т.д. Всё это затрудняло привязку результатов исследований к конкретному месту. В процессе работы картосхемы уточнялись прямо на месте. Изредка удавалось перечерчивать что-то с более точных схем, имевшихся у туристов. Нормальные топографические карты стали доступными только в 1990-х годах. В конце девяностых появилась возможность более точной привязки к местности с помощью электронного спутникового прибора “GPS”, а также возможность компьютерной обработки картографического материала с помощью программы “Arcview”. Материальное обеспечение экспедиций 1970-х годов осуществлялось главным образом за счёт оборудования и приборов, имевшихся в то время в научном отделе заповедника. Благодаря деловым качествам зама по науке Э.А.Ирисова, на складе отдела имелось всё необходимое, начиная с вьючных сёдел и перемётных сум и кончая марлей и препаровальными иглами. Заметную помощь сотрудникам заповедника метеоприборами оказывала в то время Телецкая озёрная станция во главе с её начальником В.В. Селегеем (папка "Селегей"). К приборам, использовавшимся в герпетологических исследованиях, можно причислить термометры разного типа, наиболее удобным из которых оказался пращ-термометр ТМ-8, имеющий небольшие размеры, снабжённый жёстким деревянным или пластмассовым футляром и пригодный для измерения температуры воздуха, воды, кладок икры и т.п. Позднее, при сезонных наблюдениях на водоёмах высокогорий и в ходе работ на стационарах для регистрации температуры воздуха применялись также суточные и недельные термографы-самописцы типа М-16А (рис.47) с часовым механизмом, вычерчи-вающие глицериновыми чернилами на специально разграфлённой типографским способом бумажной ленте графики изменения температур. Примерная протяжённость отрезков пути определялась при необходимости с помощью механического инерционного шагомера «Заря», прикреплявшегося к поясу идущего по маршруту человека. Для определения абсолютной высоты местности использовался авиационный высотомер, работающий по барометрическому принципу и имеющий в связи с этим погрешности в показаниях, зависящих, кроме высоты местности, ещё и от перепадов давления воздуха при смене погоды. Однако по тем временам это был очень ценный прибор, находивший постоянное применение при полевых работах в горных условиях заповедника. Себе я купил такой ещё в Иркутске перед тем, как окончательно уехать на Алтай. Будучи на практике в заповеднике в 1970 году, я увидел этот похожий на часы аппарат размером с банку из-под кофе у Э.А.Ирисова, и, вернувшись домой, стал наводить справки среди своих сокурсников по институту просто так без всякой надежды. Однако к моему удивлению нашёлся человек, который продал мне такую штуку за пять рублей. Пять рублей при стипендии в сорок были конечно деньги, но вещь того стоила. Итак: часы, высотомер (1), шагомер (2), компас (3), термометр (4), небольшая стеклянная ёмкость для временного содержания отловленных экземпляров (5), штангенциркуль (6), металлическая линейка, сачок для отлова головастиков (7), длинный пинцет и ножницы (9), лупа (10), препаровальные иглы, складной нож (11), не нуждающийся в батарейках динамический фонарик «Жучок» (14), отрезок марли, вата для морилок – всё это входило в оперативный набор герпетолога, помещавшийся в офицерской полевой сумке, в которой имелся также планшет с картосхемой, несколько тетрадей и записных книжек (13), карандаши, ручки, калька для этикеток. В плане соблюдения техники безопасности при работе в полевых условиях в сумке находились также средства звуковой (свисток) и световой (фальшфейер) сигнализации (8,12), частый гребень для вычёсывания клещей, залитые стеарином спички в герметичной упаковке и другие мелочи (рис.48). Взвешивались "звери" на весах фотолюбителя (рис.49). Кроме полевой сумки при себе всегда были два фотоаппарата с чёрно-белой (для фотографий) и цветной (для слайдов) плёнкой. Запасы формалина в большой канистре, рассчитанные на всех зоологов экспедиции, ёмкости для коллекционных материалов и другое объёмное и тяжёлое оборудование перевозилось на лошадях в кожаных арчемаках – перемётных сумах, а особенно ценное оборудование и приборы – в специальных ящиках на вьючных сёдлах. Порядок работы в экспедиционных условиях был предложен всё тем же Ирисовым и корректировался затем естественным образом в зависимости от обстоятельств и требований конкретной ситуации. Порядок этот устраивал всех и состоял в чередовании дней переходов с днями стоянки и обследования районов, интересных с точки зрения участников экспедиций – в основном зоологов и географов. Герпетологические наблюдения заключались в регистрации всех встреч земноводных и пресмыкающихся и в сборе коллекции. Отловленные экземпляры измерялись и описывались по стандартным методикам, этикетировались, консервировались в четырёхпроцентном растворе формалина и укладывались в бытовые стеклянные банки с капроновой пробкой, перевозимые в перемётных сумах. Позднее, стеклянные банки использовались лишь для хранения коллекций в стационарных условиях лаборатории. Для полевых работ стали применяться появившиеся к тому времени капроновые ёмкости с герметичной крышкой объёмом 0,5 – 2,0 л, более надёжные и удобные в эксплуатации. Содержимое желудков амфибий и ящериц (беспозвоночные) фиксировалось отдельно в 70 % растворе спирта в стеклянных пузырьках из-под пенициллина под резиновой пробкой, прижатой к горлышку изолентой. Пузырьки хранились в специально изготовленной коробке с картонными ячейками под каждый пузырёк и выдерживали даже такие нагрузки как падение лошади с грузом. Ёмкости с коллекционным материалом заливались консервирующей жидкостью до верху. В противном случае, как показал опыт, после многокилометровых перевозок во вьюке всё превращалось в "компот" – экспонаты приходили в полную негодность. Сбор коллекций и регистрация встреч животных сопровождались соответствующими записями в полевом дневнике. Целенаправленный сбор коллекции земноводных и пресмыкающихся осуществлялся, в основном, только в период инвентаризации герпетофауны заповедника. Позднее акцент был перенесён на изучение экологии животных, а основное внимание сосредоточено на мониторинговых формах наблюдений, более соответствующих статусу заповедной территории. К камеральным работам можно отнести обработку коллекционного материала, работу с научной документацией и составление базы данных. Что касается методов обработки собранных данных, то в 70-е годы прошлого века это было что-то. В условиях центральной усадьбы заповедника – посёлка Яйлю, расположенного в горной тайге вдали от населённых пунктов и средств коммуникации, статистическая обработка цифрового материала (морфологические замеры животных, расчёты индексов, промеры коллекционных выбо-рок) осуществлялась вручную с помощью карандаша и бумаги. Определение стандартного отклонения данных одной выборки по формуле занимало около двух часов рабочего вре-мени и требовало расхода бумаги в объёме половины ученической тетради. Появление во второй половине семидесятых годов электронных калькуляторов с автономным питанием, а затем и калькуляторов со встроенной программой статистической обработки значительно упростило эту задачу. Первая "машинка", как мы их тогда называли, появилась у Юры Марина. У него был большой цифровой материал, так как мышей он переловил уйму. Я думаю, их хватило бы для работы небольшого мясокомбината. У Юры машинка была заграничная, кажется, японская. Я же, будучи как-то в Ленинграде по делам своей аспирантуры, разорился на 90 рублей и приобрёл себе карманную электронно-вычислительную машину "Электроника" советского производства. Карманной её можно было назвать условно, но в руке она помещалась. Вернувшись домой, конечно же похвастался перед коллегами. Валера Стахеев отнёсся к "коробочке" с горящими в окошечке зелёными циферками с недоверием и даже пытался уличить её во лжи, проверяя показания аппарата с карандашом и бумагой, но советская электроника не подвела. Кормилась она от четырёх пальчиковых батареек, которых хватало часа на полтора работы. Был и адаптер для питания от сети, но в Яйлинской сети электричество подавалось только утром и вечером. Поэтому я соорудил самодельный блок питания, отрезав кусок трубки нужной длины от дюралевого лодочного весла и затолкав в неё четыре больших круглых батарейки типа "Марс". Получилось что-то вроде тогдашнего китайского фонарика, только без лампочки, на место которой я припаял кусок кабеля, отрезав его от родного блока питания калькулятора. Всё получилось как надо и работало замечательно. С такой кормёжкой аппарат функционировал достаточно долго, да и батарейки не были в дефиците. Хочется отметить, что в те времена, и особенно в 70-е годы отношения между людьми и в городе-то, не были товарно-денежными как сейчас, а на селе это было заметно особенно. В городе пропикало 17:00 и всё – я тебя не знаю – все разбегаются по домам. В деревне же особо не разбежишься. И на работе, и после видишь одни и те же лица; работа и быт переплетены намертво. И почему-то это не надоедало. Люди друг друга не опасались; двери домов в Яйлю никто не запирал на замки – прислонят палочку к двери, и всем понятно, что хозяев нет дома, а то и без палочки обходились. Мы постоянно ходили друг к другу в гости, собирались по вечерам, ну а в праздники тем более. Праздники нередко отмечались у Ирисовых. Там встречали Новый год, "обмывали" кандидатскую диссертацию Эдуарда Андреевича, его сорокалетие. Мне нравилось, когда Ирисов, Шилов, Стахеев и Баскаков запевали про Русь, затерявшуюся в Мордве и Чуди, и честно признавались, что готовы поддержать Есенина в его намерении "замочить" кого-то под осенний свист. Женщины подпевали. Было здорово. Чувствовалась общая расположенность всех друг к другу. Иногда возникали споры, в основном на орнитологические темы, обсуждались общие дела. Тут Ирисов не изображал из себя начальника, и коллеги-лаборанты, расслабившись после третьей "с прицепом" рюмки могли дискутировать с ним и напирать, отстаивая свою точку зрения, без всяких последствий. Около десяти лет продержался наш первый научный отдел в одном составе. Потом постепенно начали разъезжаться, в основном из-за того, что подошло время отдавать детей в школу, а нормальной школы в посёлке Яйлю тогда не было. Ирисовы (Эдуард Андреевич женился на Наде Кругловой и у них родилась дочь) уехали одними из первых, если не считать Сашу Бешкарева. Сашина жена не захотела жить в такой "дыре", и в феврале 1972 года они отбыли в Печоро-Илычский заповедник, где директором был их родственник по фамилии Мегалинский (папка Бешкарев). В начале 1980 года Валере Стахееву предложили должность заместителя директора по науке в Саяно-Шушенском заповеднике, и он, конечно же не отказался. В конце января мы "обмывали" отъезд Стахеевых (Валера женился на Любе Болгариной, и у них родился сын). Володя Шилов и Оля Шематонова (они поженились, и у них родилась дочь) уехали, кажется в Хакасию, ещё до Стахеевых. Володи Баскакова (папка Баскаков) с женой тоже не видно на фотографиях проводов Стахеевых, значит, к тому времениони их в Яйлю уже не было. Они уехали работать в Байкальский заповедник. Юра и Лида Марины с дочерью покинули Яйлю чуть позже Стахеевых. Юрий Фёдорович был принят замом по науке в Висимский заповедник на Урале. Лида к тому времени закончила заочную аспирантуру в Ленинграде и уже защитила кандидатскую диссертацию. Но перед этим мы с Юрой успели устроить уже уехавшему тогда Саше Овчинникову маленькую первоапрельскую подлянку. В конторе в лаборатории на спинке стула долгое время висел какой-то старый пиджак. Он был ничей, и мы с Юрой послали его наложенным платежом в пять рублей Овчинникову, кажется в Саратов, а в обратном адресе написали фамилию нашего тогдашнего зама по науке А.И.Олигера. Получилось так, что телеграфный перевод от Саши пришёл Олигеру точно первого апреля, то есть наш "подарок" бывший коллега получил тоже в срок. Алексей Иванович ходил потом какое-то время и спрашивал у нас: "Ребята, вы не знаете, что нужно купить на эти деньги Александру Васильевичу?". Потом Овчинниковы куда-то переехали и никаких вестей от них больше не поступало. С другими же общение сводилось к редким письмам и обмену поздравительными открытками к Новому году. Как-то в одном из писем Эдуард Андреевич пообещал приехать летом в гости, но так и не собрался. Потом пару раз встречались на конференциях, а в апреле 1995 года пришло неожиданное известие о его смерти. Какое-то время я активно переписывался со Стахеевыми. У нас был и особый повод – Люба, я и Тамара Семёновна Селегей – жена начальника Телецкой Озёрной станции В.В.Селегея родились в разные годы, но в один день – в Старый Новый Год. Пока они жили в Яйлю, мы ежегодно собирались вместе 14 января и устраивали групповое мероприятие. После их отъезда мы с Любой поздравляли друг друга каждый год, когда открытками, когда телеграммами, а один раз мы с Алексеем Борисовичем Вишерским – в то время уже инженером Алтайского управления мелиорации, приехали сюрпризом в Шушенское и поздравили именинницу живьём. Заодно и к Ленину в музей заглянули. Со временем наша переписка с Любой сократилась до телеграммной версии, а после 50-летнего юбилея и вообще прекратилось. Я подумал, что не стоит напоминать женщине о её возрасте, хотя Любовь Николаевна до сих пор выглядит просто замечательно.
Об авторе: Яковлев Владимир Александрович. Родился в 1949 году. В Алтайском заповеднике работает с 1971 года после окончания факультета охотоведения Иркутского сельскохозяйственного института. Прошёл все ступени служебной лестницы от рабочего по науке до ведущего научного сотрудника. В 1981 году закончил заочную аспирантуру в Зоологическом Институте АН СССР в Ленинграде. Кандидатскую диссертацию «Земноводные и пресмыкающиеся Алтайского заповедника» защитил там же в 1985 году. Более 40 публикаций по экологии амфибий и рептилий Алтайского заповедника, Республики Алтай и Алтайского края. Женат. Шестеро детей в возрасте от 3 до 32 лет. (январь 2006 года)
Скачать статью

Регистрация/ Вход